ЗОЛОТОЙ ЧАС

Это был маленький и, может, даже захолустный город. Весной его будило хлопанье крыльев шумных грачей. Летом он купался в зелени и аромате яблок, а зимой кутался в пышные снега и печной дым. Осенью, в бабье лето, город спокоен и красив: красные и рыжие листья клёна, тёмные от коротких и частых дождей стволы дубов, прозрачные и воздушные берёзы. Для коренных обитателей разухабистые дороги, немного покосившиеся бревенчатые дома и коровы на обочинах привычны и незаметны. Тихонечко, не замечая недостатков, а может, и не обращая на них внимания, жители любили свой город. Был он чистым и тихим.

Толмачёва в город заманил оператор-постановщик, у которого здесь жил старый дед. Угощаясь шашлыками под дедовскую настойку на рябине, Толмачёв, хоть и понимал искренний интерес оператора, ясно решил, что финальные сцены своего нового фильма он будет снимать только здесь. И дело совсем не в настойке и пенной ряби цветущих садов, а в каком-то особом цельном настроении небольшого городка. С холма перед ним открывался такой простор, что душа сама пела. Пока оператор Юра Бек объяснял деду, чтобы тот ждал гостей к следующему сентябрю, Толмачёв вышел к обрыву у речки-ручейка. Вдали медленно уходило солнце.

У Людмилы учёба не задалась. Поступив в медицинское училище, она столкнулась с тем, что мечтать о большом городе и быть его частью — совсем не одно и то же. Учиться в «меде» совсем не просто: много откровенной зубрёжки. Принять сразу после школы мир латыни и терминов, от которых исходит пыльный запах столетий, дано избранным. Остальные могут рассчитывать на своё упорство и терпение. В то же время девушке хотелось весёлой и красивой, как в глянцевом журнале, жизни. И если дружное студенческое товарищество в целом обещало обеспечить ощущение праздника, то вот на красивую жизнь нужны деньги, связи и, наверное, что-то ещё. Денег вечно не хватало, и тем более не хватало мыслей и понимания, как перестать быть приезжей и, наконец, подстроиться под ритм новой действительности. Быть провинциалкой в большом городе Людмила точно не хотела. Путаница в голове привела к ожидаемому результату. К экзаменам первого курса, кроме паники и сумбура, в голове крепко поселился только невесть кем придуманный стишок для запоминания костей носа по анатомии, рассказанный знакомым студентом:

Как на Lamina Cribrosa
Поселился Crista Galli,
Впереди — Foramen Caecum,
Сзади — Os Sphenoidale. (1)

Какой гранью могла повернуться жизнь Людмилы — неизвестно, но её куратор дал дельный совет. К его словам девушка неожиданно прислушалась и взяла академический отпуск.

Людмила ожидала, что, вернувшись в свой город, она вновь укутается в тёплое лоскутное одеяло прежней жизни: родители, пирожки с капустой, яблоки на подоконнике. Но год самостоятельной жизни уже изменил её. У подруг разговоров-то только о мальчишках да будущем замужестве. А мальчишки, на которых заглядывалась ещё не так давно, казались нескладными великовозрастными увальнями. К слову, парни и впрямь робели и тушевались, когда она использовала приобретённые «общажные» приёмчики. У некоторых даже краснели щёки или уши. В целом, Людмила стала понимать, что может поступать так, чтобы мир начинал вращаться вокруг неё. И это ей нравилось.

Городок жил своей спокойной жизнью. Люди не спеша просыпались, шли на работу, по вечерам встречаясь под «сиреньями» вокруг Дома культуры. Многие — через магазин. Кто-то там за кефиром, а кто-то и за крепенькой. Не торопясь. И эта размеренность мягко обволакивала, меняя биоритмы. Людмиле скоро стало не хватать живых и бойких вибраций большого города. Казалось, что вокруг всё скучно и как-то тягуче медленно. В большом городе энергия идёт в расход, а в маленьком, наоборот, накапливается. Как ни крути. Энергия искала выхода, и девушка решила найти работу.

О приезде съёмочной группы Толмачёва в городе узнали почти все и сразу. И весть о том, что известному режиссёру нужны будут работники, тоже моментально облетела все дома, дворы и закоулки города. Людмила сразу заинтересовалась перспективами. Подработать у киношников? Это идеально для студента в «академе». Разнорабочие, актёры массовки, помощники всех мастей — от визажиста и декоратора до костюмера и администратора — этих можно быстро навербовать на месте съёмок, недорого.

— Найди мне рулон картона и розово-полосатую ленту. Нужно срочно!
— Ну не может быть, чтобы у вас здесь, в глуши, не нашлось трёх обычных берёзовых брёвен!
— Мне сейчас нужен хайлайтер, а не шиммер!
— В этом городе бывает просто латте, в конце концов? С корицей!
Помощники нужны всем. Но Людмила день главного найма просто проспала.

Когда Людмила пришла к директору съёмок, мест в массовке уже не осталось. Как и других вакансий. Девушка думала уйти, когда к ней подошёл задумчивый мужчина, сунул в руки большой блестящий экран и сказал идти за ним. Мужчину все звали Дамирыч, а Людмила вдруг в одночасье стала помощником художника по свету.
Задачи перед Дамирычем всегда стояли сложные. Он должен осветить всех и всё, но по-разному. Всю сцену укрыть солнечным светом. Здесь — выделить предмет, а тут — акцент на правую (ну или левую) часть лица актёра.

— Это мы с тобой делаем картинку, — говорил девушке осветитель. — При этом лучший свет — тот, который потом никто не заметит.
Отражения и тени затянули Людмилу. Скоро она с удовольствием таскала экраны, лампы, фильтры и провода.
Поначалу Людмила заглядывалась на актёров. Конечно. Какие они красивые, как двигаются, как ярко говорят. И даже почти влюбилась в одного из них. Во всяком случае, сердце волнительно трепетало, когда она случайно обращала внимание на правильно-красивое лицо актёра главного отрицательного персонажа. Но вне съёмочной площадки он оказался таким же, как и в кадре — неприятным и ненастоящим. По мнению Людмилы, его нужно было бы совсем исключить из труппы.
Зато всё чаще её взгляд непроизвольно устремлялся на Главного. Ей стало просто интересно наблюдать за тем, как он работает, как управляет почти хаотичным процессом, который жил, казалось бы, своей странной жизнью.

К главному режиссёру обращались по-простому — по фамилии, реже называли Главным.
— Толмачёв, ну что ты меня вечно гонишь? Дай, я хоть картинку выставлю, потом гони, сколько хочешь!
— Толмачёв, ещё одну сцену переделаешь — и я больше тебе писать ничего не буду, ничего!
— Главный, у меня есть дельная мысль, мне так думается!
— Алексей Анатольевич, я вам кофе сварила, — по имени и отчеству к нему обращалась только его секретарь, хотя она и была старше Толмачёва лет на десять.

Вскоре неглупая девушка стала чувствовать ритм и нерв съёмочного процесса, который вращался вокруг Толмачёва. Этот водоворот затянул и её.
А Толмачёв, как всегда, полностью погрузился в такой любимый им мир кино. Создавал течения и сам же плыл по линии сюжета. Он отслеживал общее настроение, учитывая при этом нюансы. Переживал за каждого актёра, проживая сцены жизни героев своей картины. Из сценария, но и всё же и из калейдоскопа собственных образов Толмачёва неспешно собирался будущий фильм. Он любил свою работу так, что сам не знал, когда он настоящий — сейчас, на съёмках, или, может, с семьёй дома. Такое раздвоение — на грани психиатрии. Талант, одним словом.

Будучи мастером своего дела, Толмачёв ценил и даже обожал свою команду. Но вот в последнее время он стал замечать некую неправильность, какой-то непонятый им оттенок, диссонанс. К вечеру, когда свет уходил, у него, бывало, стали получаться кадры лучше, чем планировал. Сначала это было незаметно: удачные кадры Толмачёв записывал жирным плюсом оператору. Хотя несколько вечерних кадров удивили даже человека с камерой, проверенного Юру Бека. Толмачёв даже посмеялся над ним — мол, однажды захочешь свой фильм снять. Работа кипела, забот полон рот. И два главных героя команды пока не стали уделять много внимания тому, что снято хорошо.

Так процесс и шёл. Однажды после очередного дубля Толмачёв поднял голову к небу. Он должен был увидеть последние на сегодня солнечные отблески. Но на небосклоне царили уже прощальные закатные краски. Светило ушло, как и пресловутый «свет». Они снимали эпизод, пожалуй, уже лишние полчаса. Прежде чем сказать всегдашнее «Стоп, на сегодня снято», Толмачёв заметил кое-что необычное. Отражатель в руках молодой помощницы гафера (2) светился тёплым мягким светом так, как будто всё ещё собирал лучи ушедшего солнца. Это было настолько неожиданно, что Толмачёв смог лишь пробурчать себе под нос что-то вроде «На сегодня достаточно, пожалуй», и, встав с режиссёрского кресла, задумался, закурил и уставился задумчиво на горизонт.

А Людмила? Если бы кто-то ей сказал, что отражатель в её руках светится сам по себе, она бы сначала рассмеялась, а потом рассказывала бы про золотой час (3), углы отражения, преломление и спектр, про которые многое узнала у опытного Дамирыча. Но когда она поздними вечерами возвращалась со съёмок домой, ей никогда не бывало темно. Только горели навстречу глаза местных кошек. Tapetum (4).

В ночь после этого случая Толмачёв долго просматривал отснятый материал. Это было хорошо. Слишком хорошо, пожалуй. От эпизода к эпизоду свет стал усиливать и нагнетать эмоции в каждой сцене: где-то резче тени, падение луча на один предмет, на другой, отсвет в глазах героев. Всё усиливало сюжет и игру актёров, приближая финал, умножая страсть. Это выглядело сильно даже на сыром материале, и после долгих дней монтажа могло стать настоящей «бомбой». Ему нравилось, но он это так не планировал.

Толмачёв сначала был рад, затем удивлён. Потом, закурив очередную сигарету, откинувшись на спинку «выездного режиссёрского» кресла, он испугался. Толмачёв старался снимать кино как спектакль. От одного фрагмента к другому, чередуя аккуратно отстроенные мизансцены и непредсказуемые трюки, он подводил актёров к финалу. Кто-то однажды сказал, что свет рампы во время спектакля высветит каждую ложь, но может и простить, и даже посмеяться. Бездушная же камера навеки зафиксирует отрезок времени. Это — основа, безмерно важное для кино правило. И Толмачёв любил подвести свою команду к финальным сценам так, чтобы уже подуставшие к концу люди отсекли всё лишнее, но выдали максимальную эмоциональную энергетику, которую почувствует зритель. А вот новый свет не оставлял ему шансов ни для планов, ни для импровизации. Вдруг случилось так, что юная помощница Дамирыча стала управлять процессом.

Шансы удачно закончить съёмки рабочего материала на нужном и задуманном Толмачёвым для него уровне устремились вниз. И всё из-за экрана, который решил сам по себе светиться в руках девочки из провинциального городка, взяв на себя функции солнечных лучей. Теперь акценты расставлены так, что при малейшем сбое этого уникума, можно сказать, волшебного света, фильм померкнет. Станет тусклым там, где должен быть запланированный аффект.

Толмачёв объявил день отдыха. Позвал Дамирыча и Бека в баню. Говорили долго и искренне. Выпито тоже было немало, но зато к утру чудо заболталось, перестало быть чудом и стало то ли фактором, то ли условием, некой данностью. Решили снимать дальше, стараясь пройти по кромке реальности. В конце концов, изменение в световых акцентах не заметит большая часть зрителей. Вот только Толмачёв думал о том, что этот фильм — во многом его очень личное, искреннее, его откровение. То, что никто не видит. Словно Мона Лиза улыбается так, чтобы вскоре отвернуться и заплакать.

Договорились даже не дышать в сторону Людмилы.
Людмила не могла сказать точно, что с ней происходит. Она даже не могла вспомнить все события каждого предыдущего дня. Да и не хотела как-то анализировать этот этап своей жизни. Летела, летала. Потом просто запихивала в себя ужин, приходя домой затемно. А, упав в разноцветный сон, продолжала свою жизнь на съёмочной площадке.
Во сне, конечно, всегда всё по-другому. Экраны, которыми она управляла, превращались в непробиваемые щиты или в яркие и смертельные ловушки для всевозможных врагов и разной нечисти, каждый раз спасая жизнь главного героя её снов. Он бился за неё то огненным мечом, а то и просто из пулемёта, крошил сумрачных врагов, прятавшихся в тени. Они в ответ устраивали подлые засады. И каждый раз Людмилин свет ему помогал. А потом они вместе смотрели на закат под уходящие в небеса титры. Бред, конечно. Но Людмила с трудом просыпалась по утрам, выдёргивая себя из сказок подсознания, почти опаздывая каждый раз к началу съёмочного дня.

Людмила, расставляя свет и таская извивающиеся кабели, ощущала себя в полной мере соучастником большого кино, частью творческой мастерской грёз. Возможно, впервые в жизни её захватил тот поток, когда дело спорится, а все нужные решения известны наперёд. При этом всё чаще она стала замечать на себе пристальные взгляды со стороны. То оператор, то Дамирыч, бывало, и Главный смотрели на неё с каким-то неуловимым подозрением, а может, и ожиданием. И каждый такой взгляд вызывал в её сознании сомнения и трепет. Впрочем, взгляды отводились в сторону, а слова, наоборот, звучали с одобрением. Это смущало, тем более что героем её ночных грёз окончательно стал Толмачёв, который по сценарию снов на эту роль совершенно не подходил. Представить его стреляющим из пулемёта можно было только в странных фантазиях.

Тем временем съёмки в городке подходили к концу. Где-то в близком будущем нужно будет доснимать декорации большого города, модных кварталов и современных офисов. В ожидании нужной погоды для последней сцены работы почти не было. Все ходили весёлые — как это делают люди, хорошо сделавшие свою работу в ожидании финала. Оставалось вместе поставить яркую точку. И этот день настал. Гидрометцентр не подвёл, и рассвет подарил нужные облака и лёгкий ветерок. Солнце только всходило. Людмила, понимая, что такой день может повториться не скоро, всё внимание уделила приборам и отражателям, когда на её плечи легли чьи-то руки. Они словно ударили током, одновременно даря тепло.

«Пожалуйста, давай сегодня мягче. Просто будь спокойнее», — Толмачёв с лёгкой улыбкой почти прошептал ей свою просьбу, оказавшись у неё за спиной, вместо привычного места за монитором.
И вот, спустя время, он уже громко объявил:
— Стоп, снято!
— Ах, какие вы все молодцы!

В ответ раздался общий радостный рёв, который сам Толмачёв и начал. Сейчас не было ни режиссёра, ни разнорабочего. Был дружный и счастливый коллектив, восторженный, сбрасывающий с себя груз ответственности, радуясь моменту и ощущая одно на всех минутное счастье. Вот уже достали припасённое игристое. Пробки в воздух. Туда же полетела большая белая тарелка с надписью «спасибо» — собственная традиция Главного. На то, как она разлетелась на осколки, почти никто не смотрел. Люди пожимали друг другу руки, похлопывали по плечам, обнимались. В глазах играли искры. Толмачёв смотрел вокруг, как фотоаппарат, запоминая фрагменты, и думал, что эти мгновения большой искренности стоили затеи с очередными съёмками. Может, за эту большую радость он и выбрал профессию.

Людмилу захватило общее настроение. Ушли мысли, её натуру увлекли яркие картинки и состояние восторга. Броуновское движение людей на площадке вынесло её прямиком к Толмачёву. Вдруг, глядя ей в глаза, он что-то сказал. Людмила, не расслышав, переспросила.
— Ты, когда всё закончится, не уходи. Мы с Беком хотим кое-что доснять.
— А? Да, поняла. Конечно!

А потом сдвинулись столы, пошли тосты и воспоминания о близком прошедшем, которое, увы, неповторимо. Дамирыч, смеясь, усадил за стол мимо проходящую по своим делам бабушку, которая не понимала, что происходит, но с интересом вслушивалась в разговоры. И оказалось, что секретарь Толмачёва знает массу смешных анекдотов, гримёр может из ничего делать отличные коктейли, а главный герой приятным баритоном великолепно поёт итальянские народные песни.

Постепенно ажиотаж спадал, ветер, наоборот, дул всё сильнее. Решили перебраться к деду Бека. Как-то вдруг все разъехались, стало совсем пусто. А небеса только начинали свой спектакль для тех зрителей, у кого хватило терпения ждать.
— Бек! Бек, давай уже! — призыв Толмачёва был не нужен. Оператор, накрыв плёнкой себя и камеру, превратился в странное, наполовину пластиковое существо. С неба посыпались крупные капли. Внизу, под обрывом, ветер волнами гонял листву зелёного моря. Чёрная туча загрохотала, запуская молнии. А за ней, в просвете у горизонта, медленно уходило огромное солнце. У Людмилы перехватило дыхание — то ли от плотного с дождём ветра, то ли от величия происходящего. Грянул громовой залп.
— Это никогда не повторится! — склонившись над Людмилой, восторженно прокричал Толмачёв, стараясь перебить дождь и грозу. — Что-то будет потом, в следующий раз. По-другому. А это, — он раскинул руки, — не повторится!

Толмачёв подошёл к краю обрыва и замер, глядя за краешек уходящего солнца. Ветер развевал его одежду, косые струи воды хлестали со всех сторон. И Людмила не могла понять, глядя на его силуэт — он правит грозой или сама стихия влечёт его по своим тропам. В голове звучал Рахманинов, а может, Чайковский.
Вскоре гроза улетела дальше, куда-то за спину. Небо величественно расцвело отражёнными лучами, купая всех, кто хотел на него смотреть, в необыкновенных красках. Бек не отрывался от камеры, высунул из-под накидки большой палец.

Гроза пролетела.
Бек не был плохим водителем. Просто устал. Просто этой дорогой после дождя не пользовались даже местные жители. Объезжали поверху. Подъём, а за ним — резкий спуск в овраг по глине — превращают путь в испытание. А тут ещё и кошка. В темноте все кошки серые. Эта была серо-пятнистая. Куда и откуда она бежала в такую погоду — узнать уже невозможно, но в наступившей полутьме её глаза сверкнули двумя фарами. Тапетум. И Бек чуть дёрнул руль. Машину в мокрой грязи тут же занесло, крутануло, понесло. Шансов почти и не оставалось.

Неуправляемый автомобиль повернулся в грязи в одну сторону, в другую. Разогнался санками и, на повороте, развернувшись боком, покатился кубарем в овраг. Когда ты внутри, понять, что происходит, невозможно. Верх и низ меняются местами слишком часто. Людмила даже не моргнула, пока не почувствовала последний удар. Грохот. Сыпались стёкла. Просто мгновения неизбежности, слабый, как потом казалось, толчок — как точка нового отсчёта. А дальше — шок и бред вестибулярного аппарата. Машина вместе с людьми кувыркалась по склону, а в голове у Людмилы только одно: Господи, не сейчас, не время, не так. Мятый металлический каркас всё же встал на истерзанные колёса. Как будто выдохнул.

– Живы? – с наигранной уверенностью в голосе спросил Бек.
– Живы, – ответил Толмачёв за себя и Людмилу. Обычное дело.
– Выбираемся быстро. Наружу. Давайте быстро наружу, – Бек отщёлкнул ремень безопасности, подёргал заклинившую дверь и ввалился в проём разбитого лобового стекла.
Как Людмила оказалась снаружи, она и не помнила, но Толмачёв оставался в машине, похрипывая на каждом выдохе. В темноте можно было лишь уловить его движения. Пришлось вернуться.
– Я не могу, – выдохнул Толмачёв, – как будто держит что-то.

А Людмила взяла и засветилась вся вдруг – руки, лицо. Искорёженный салон и даже ближайшие кусты засияли мягким солнечным светом. Стало видно, что тело Толмачёва запуталось в каких-то кусках ткани декораций. Людмила дёргала и тянула полотно так, что искорёженный металл машины ходил ходуном. Вытащила. Оттащила, упала без сил. Машина не взорвалась, опровергая все киношные стереотипы. Бек лежал рядом и часто дышал.

– Эй, вы там как? – голос сверху склона прозвучал неожиданно.
– Это правда? – Толмачёв сквозь темноту смотрел в сияющие глаза Людмилы.
– Не знаю. Совсем-совсем не знаю, – Людмила почти шептала. – Ну и неважно. Ты живи только, ладно? Пожалуйста!
Толмачёв вдруг рассмеялся. Покашливая и постанывая, он обращался к оператору:
– Бек! Юра, ты это слышал? Она не знает! Совсем-совсем не знает!

Бек тоже улыбался, глядя в уже свободное от туч, внезапно звёздное небо. В мёртвом автомобиле чудом работала магнитола.
А потом зазвонил на всю округу вылетевший при аварии телефон. После пришли резкие взволнованные крики, лучи фонарей, спасатели, друзья. Завертелась другая карусель.
Для Людмилы это выглядело как кадры несмонтированного фильма. Яркий свет. Люди, спустившиеся от звёзд на верёвках, укладывают Бека и Толмачёва в оранжевые пластиковые санки. Синие всполохи по кустам и веткам от машин скорой помощи. Чьи-то чёткие и короткие команды. Чьи-то крепкие руки. Дальше туман.
Толмачёва сразу увезли в московскую больницу. С Людмилой он не смог даже созвониться. Потом ему надо было доснять материал, дальше пошли монтажи, показы, интервью. И яркий успех. Нет, он звал на премьеру, прислал красивое приглашение, не забывал. Но у неё началась учёба и появилась цель – стать настоящим врачом. Да и уже как-то неловко было ехать. А там полетели месяцы, годы. Жизнь пошла своим новым путём.

– Людмила Геннадьевна, к нам режиссёра привезли! Толмачёва! – старшая сестра зашла без стука, её взволнованный голос сразу выдернул Людмилу из текущих дел.
Людмила сняла очки, посмотрела на аккуратные стопки бумаг, встала и подошла к окну. Вернулась. Сердце на мгновение заколотилось в груди, но она тут же взяла себя в руки. Всё-таки она не первый год директор. И уж точно не первый год врач.
– Марина Сергеевна, прошу вас быть точнее. Когда поступил? Какой анамнез? Почему к нам, в конце концов? И почему я не в курсе?
– Я… я не знаю. Срочно и всё. – На стол легла увесистая папка с документами. – Сказали, что он очень просил.
Людмила открыла папку и быстро нашла самое главное.
– Марина Сергеевна, идите на пост. Дайте мне полчаса разобраться.

Людмила вчитывалась в сухой медицинский язык. За назначениями и отчётами она понимала и видела, как её коллеги пытались вытащить Толмачёва. Как он бился, боялся, мучился, сражался, как надеялся и вновь терял надежду на жизнь. Она видела всю долгую бесконечную боль человека. Ну нет же, нет! Так нельзя! Кто решил, что она сможет его спасти? Перевод пациента из центрального онкоцентра к ним в городок нельзя было оправдать ничем. Мозг Людмилы вдруг отказался работать. Впервые за многие годы мозг не искал решений. Хотелось просто сбежать.

Она взяла себя в руки, поправила причёску и пошла в палату к больному. Пошла к Толмачёву.
Толмачёв лежал, немного повернув голову в сторону двери. Измождённый и худой. Последние месяцы изрезали лицо морщинами. Людмила подошла и взяла слабую руку. Обтянутые сухой кожей пальцы с благодарностью ответили на лёгкое рукопожатие. С его глаз как будто сошла пелена, взгляд стал внимательным и осмысленным. Живым.
– Прости, что так, – Толмачёв чуть сильнее сжал ладонь Людмилы. – Только ты ничего не говори. Это я… я давно должен был тебе сказать.
– Свети! – тихое слово ошеломило Людмилу, пронзило током. По телу прошла волна тепла, а в палате заискрились и взорвались, забушевали все краски заката. Цвета грохотали, перетекали, сливаясь и расходясь в волшебном танце. Создавая вечную гармонию.

Людмила понимала, что произошло. Толмачёв тихо ушёл. Ему не было больно, на губах осталась лёгкая улыбка. Только долго ещё в сумерках светились мягким светом окна городской больницы.
Кино закончилось.

(1) Стишок из медицинского фольклора для запоминания костей черепа, рассказанный мне мамой:
Как на Lamina Cribrosa поселился Crista Galli,
Впереди – Foramen Caecum, сзади – Os Sphenoidale,
Sella turcica – на теле, чтоб где мозгу было сесть.
Cзади спинка с бугорками, в середине ямка есть.
В центре тела спрятан sinus, он разделён пополам,
Разделяя половинки, Septum Sinus стала там.
И из каждой половины путь наружу есть недлинный,
А куда они зияют – ни один студент не знает.

(2) Человек, отвечающий за световое оборудование во время съёмок. Слово пришло на смену старому «осветитель».

(3) В фото- и видеосъёмке, время за час до захода солнца и час после его восхода. Считается лучшим по освещению.

(4) У некоторых животных (например, у кошек) — блестящий слой за сетчаткой глаза, благодаря которому глаза светятся в темноте.